Магазин готовых дипломов, курсовых и рефератов
Библиотека студента

Литературоведение. Ч. 2.

3.1. Анализ эпического произведения (рассказ А.П.Чехова «Невеста»)

Не претендуя на исчерпывающую полноту анализа рассказа «Невеста», выделим лишь некоторые его особенности.

«Невеста» создавалась на рубеже двух веков, в атмосфере общественного напряжения, ожидания перемен накануне первой русской революции.

... Одно из основных авторских намерений - прояснить динамику внутреннего мира, процесс духовного развития центральной героини - Нади Шуминой. С этим намерением связаны новые оттенки формы повествования, новые акценты в соотношении наблюдений автора и героини, более интенсивное включение видения Нади, ее раздумий, ее речи, интонаций, вплоть до вытеснения порой авторского голоса. Это становится особенно заметным при сравнении «Невесты» с некоторыми чеховскими рассказами, ей предшествовавшими: «Случай из практики», «У знакомых», «В родном углу». В них созданы как бы три варианта судьбы героини, некоторыми чертами предвосхитившие ситуацию «Невесты». Но в этих рассказах преобладает или авторский голос, или голос героя (Королева в «Случае из практики»), осознавшего то, о чем смутно догадывался или о чем безнадежно мечтает героиня. Красивая, женственная Надежда («В родном углу») не удовлетворена своей жизнью в глухой степной усадьбе, раздражена окружающими («Какое серое общество. Какие мещане!»), мучается вопросами: «Что же делать? Куда деваться? С чего начать?» И разуверившись в возможности реализовать мечту о служении родине, обществу, мечту о подлинном счастье, свободе, просторе, Вера принимает предложение нелюбимого человека («Замуж, что ли!»), меняет лишь внешние обстоятельства своей жизни - переезжает из усадьбы на завод.

Лиза («Случай из практики») - человек больной совести, впечатлительный, нервный - тяготится своим богатством, миссией единственной наследницы, владелицы фабрики. Сама она неясно видит причину своей тревоги; ее угадывает врач Королев, он ставит диагноз болезни: ее беспокойство, бессонные ночи, страдания естественны; нужно бы решиться «оставить пять корпусов и миллион», «побросать все и уйти».

Рассказ «Невеста» как бы начинается с финала этих предшествовавших ему произведений, но и развивает некоторые мотивы и предлагает новые сюжетные повороты, новое соотношение голосов автора и героини. Надя Шумина находится накануне реализации мечты Надежды («У знакомых»). Она - невеста любящего и (в противоположность героине «В родном углу» - Вере Кардиной) любимого ею человека. Невеста сама отказывается от этого счастья, осознав его ограниченность, иллюзорность, и решается на то, что казалось Лизе («Случай из практики») уделом будущих поколений, - «побросать все и уйти».

В самом пути пробуждения и развития сознания героини и в финальной ситуации «Невесты» - разрыв Нади Шуминой с прошлым, устремленность к новой, пока еще неясной жизни и деятельности, - отражена кризисная действительность кануна XX века, выделена одна из главных примет этого переходного времени - появление людей, которые уже «не могут жить по-старому».

В создании этого рассказа Чехов использовал не только свой художественный опыт (модификация замысла в названных только что рассказах), но и опыт писателей-предшественников. В пору работы над «Невестой», 28 января 1903 г., он сообщал О. Л. Книппер, что пишет рассказ «на старинный манер, на манер семидесятых годов». Надо полагать, что он имел в виду такие сюжетно родственные «Невесте» произведения кануна революционных 70-х гг., как «Трудное время» В.А. Слепцова, «Разорение» Г. И. Успенского, роман 70-х гг. «Новь»

И.С.Тургенева и др., в которых героиня порывала со своей средой, с привычным жизненным укладом и, отстаивая личную духовную свободу, выходила на путь общественной борьбы.

Старая тема по-новому разрабатывалась Чеховым на рубеже двух веков. Прежде всего, вместо большого полотна (романа, повести) - малая форма, компактный рассказ, или, как определил его один из современников Чехова, - «своего рода сгущенный роман».

В первых главах рассказа как бы сжато художественное пространство: действие происходит в провинциальном городе, в доме Шуминых. Но постепенно (и в соответствии с развитием сознания Нади) пространство расширяется, хотя и не детализируется: Петербург, Москва, Россия. Сжато и время: один год, да и тот с пропусками. Однако и время имеет тенденцию к изменению масштаба: сжимается «в комочек» прошлое, разворачивается «громадное, широкое будущее». Изменяется от начала к финалу и темп движения времени. Если в первых двух главах оно замедленно, дробно, если зримы его отрезки, повторяющиеся, насыщенные бытовым содержанием: вечер, утро следующего дня, время обеда, снова вечер, ночь, - то с третьей главы заметны временные пропуски (через месяц, летом), которые отнюдь не свидетельствуют об отсутствии «надлежащей разработки», а несут большую содержательную нагрузку: создают впечатление о временной протяженности, когда подготавливались существенные повороты в состоянии героини, перемены в отношениях с окружающими (матерью, женихом, Сашей), созревала готовность отказаться от свадьбы, росло желание уехать. Эти пропуски как бы способствуют убыстрению темпа («Время шло быстро») и тем самым согласуются с усиливающимся мажорным звучанием рассказа. В последней, шестой главе время становится стремительным, измеряется уже не часами, не сутками и даже не месяцами, а временами года: «Прошел май, наступил июнь», «Прошла осень, за ней прошла зима».

Временной ритм соотносится с динамикой духовной жизни героини: состояние покоя, ощущение устойчивости сменяется неясной тревогой, постепенным разрушением иллюзорных представлений о прочности сложившегося уклада жизни и человеческих отношений, готовностью к переменам, верой в будущее и, наконец, действенным осуществлением принятого решения - расстаться с «отчим домом», переступить порог иной жизни. В каждой главе последовательно изображен один из этапов этого процесса, в каждой обозначается течение времени, неминуемо ведущее к изменениям и самой жизни, и духовного мира человека. Так, например, если в первой главе Надя не замечает медленно текущего времени, то во второй оно ощущается ею как томительное: «Часы идут медленно. Надя давно уже встала и давно уже гуляла в саду, а все еще тянется утро».

... Движение времени, динамика переходного состояния жизни, пробуждение и развитие сознания героини определяют своеобразие повествовательной формы рассказа. В нем три самостоятельных и взаимосвязанных взгляда на жизнь. Три голоса (Нади, Саши и автора) то расходятся, то сближаются или даже сливаются. Воссоздавая духовный мир Нади как динамичный, автор делает все более значимыми ее видение, ее оценки жизненных явлений. Они не только теснят Сашины, но включаются и в авторское повествование, сначала как подчиненные, затем как равноправные, а к финалу даже как преобладающие. Открытие мира героиней к этому этапу становится достойным полного доверия автора и читателя. Уже самим этим способом изображения объективной действительности и внутреннего мира человека утверждается важность поставленной проблемы (развитие сознания личности) и достигается компактность, емкость малой эпической формы.

В «Невесте» ограничено число действующих лиц, весьма лаконично обрисовано каждое из них. Представляя в начале рассказа тот или иной персонаж, автор не забывает указать на связь (большей частью родственную) его с Надей: «бабушка Марфа Михайловна», «мать Нади, Нина Ивановна», сын соборного протоиерея «Андрей Андреич, жених Нади».

... Толчки к разрушению иллюзий, к прозрению, к реальной оценке окружающих Надя получает от Саши. Именно он замечает и праздность, и деспотизм, и расчетливость бабушки, суеверие, паническую боязнь разорения, потери власти. Но он, пригретый ею некогда из жалости и «ради спасения души» и по-своему искренно любимый ею до сих пор, не судит ее строго, отчасти из чувства благодарности, отчасти из снисхождения к старости и сознания невозможности перемены привычек, укоренившихся и в характере, и во всем укладе ее жизни.

... Знакомство читателя с каждым действующим лицом происходит по мере того, как Надя вглядывается в этого человека. С Надей проходит читатель динамичный путь познания подлинной сущности людей, ее окружающих. Детская и юношеская непосредственная и слепая любовь к матери, поэтизация ее (она «казалась очень молодой», «необыкновенная женщина») колеблется и видоизменяется под влиянием собственных, более трезвых наблюдений Нади («У моей мамы, конечно, есть слабости») и Сашиных характеристик («Черт знает, никто ничего не делает. Мамаша целый день только гуляет, как герцогиня какая-нибудь»), его сомнений в подлинной интеллигентности Нины Ивановны: много читает, ведет беседы на отвлеченные темы, а не замечает нечистоты в кухне, бесправия прислуги. Сашины инвективы и Надино изменение отношения к матери поддерживаются авторским ироничным изображением (сильно затянутая, бриллианты на каждом пальце, занятия спиритизмом - дань моде). В образе жизни, в характере Нины Ивановны автор подчеркивает ненатуральность, дилетантство, видимое глубокомыслие при внутренней пустоте, ограниченности, внешнюю эмоциональность - при равнодушии к окружающим, крайнем эгоцентризме. Рассуждая о гипнотизме, о неразрешимых загадках природы, Нина Ивановна «придала своему лицу очень серьезное, даже строгое выражение», при этом «блестели бриллианты на пальцах, потом на глазах заблестели слезы».

Перелом в отношении Нади к матери обозначен в рассказе очень четко. Он происходит (в третьей главе) в тот момент, когда Надя особенно остро нуждается в душевном контакте, в материнском сочувствии и совете, а наталкивается на холодность, отчужденность: «Надя почувствовала, что мать не понимает ее и не может понять. Почувствовала это первый раз в жизни, и ей даже страшно стало». Детская доверчивая любовь, привязанность не ушли вовсе, но осложнились реальным пониманием матери как обыкновенной, несчастной женщины.

Резко обозначается разрушение Надиных иллюзий, в глазах которой снижается «высота» духовного мира матери.

... «Страшно испугавшись», Нина Ивановна не дает согласия дочери на отказ от свадьбы, уехать из города и оперирует при этом пошлыми сентенциями: «Это пройдет. Это бывает. Вероятно, ты повздорила с Андреем; но милые бранятся - только тешатся»; «Давно ли ты была ребенком, девочкой, а теперь уже невеста. В природе постоянный обмен веществ. И не заметишь, как сама станешь матерью и старухой, и будет у тебя такая же строптивая дочка, как у меня». Не столько судьба дочери, сколько собственное положение волнует ее и в этот момент: «Ты и твоя бабка мучаете меня... Я жить хочу, жить» ...Она горько заплакала, и показалась Наде «такой маленькой, жалкой, глупенькой».

С этого момента Нина Ивановна редко появляется в рассказе. По мере утраты Надей живого интереса к ней сокращается и место ее как действующего лица.

... Со времени отъезда из дома мать и бабушка в сознании Нади будто неотделимы друг от друга. Она «думала о матери и о бабушке»; «Письма из дому приходили тихие, добрые». И по возвращении в родной город они как бы уравнены ею, обе постарели, обе плачут молча и чувствуют, что «прошлое потеряно навсегда и безвозвратно: нет уже ни положения в обществе, ни прежней чести». Обе не выходят на улицу из боязни встретить жениха и его отца. Обе религиозны.

Надя не принимает всерьез ни религиозности, ни философствования матери. И слова ее: «Я, как видишь, стала религиозной... я теперь занимаюсь философией», - прерывает вопросом: «Как здоровье бабушки?», а затем засыпает, не дослушав туманных философских рассуждений Нины Ивановны, некогда вызывавших ее восторг. Вечерние упражнения матери в доморощенном философствовании иронически связывает теперь Надя с реальными обстоятельствами: Нина Ивановна вполне мирится и с положением приживалки в доме свекрови, и с нечистотой, и с бесправным положением прислуги. Некоторая сухость, холодность, безжалостность Нади находят свое оправдание не только в том, что она, осознав в себе перемену, не дает воли прежней чувствительности. Концентрируя вокруг Нади всех действующих лиц, автор рисковал сделать ее виновницей печальных судеб окружающих. Но он нашел «вышку», с которой судит своих героев; с позиции «исторического далека», отсюда видна не столько личная вина, сколько логика, закономерность соотношения явлений в самой жизни. И хотя ни бабушке, ни матери Нади не отказано в праве на личную драму, на страдание (как Раневской в «Вишневом саде»), однако их правда несоизмерима с правдой истории.

Несоизмерим с нею и масштаб жизни, личной драмы жениха Нади - Андрея Андреича. Этот герой также не выдерживает испытания на подлинную духовность, хотя формально он причислен к мыслящей части общества - интеллигенции: «Кончил в университете по филологическому факультету», «играет на скрипке, участвует в благотворительных концертах». Андрей Андреич дан в оценке Саши (быть может, это и хороший, добрый человек, но он не только не нужен России, а даже вреден, приносит ей зло своею праздностью) и в динамичном отношении к нему Нади. Первая стадия этого отношения осталась за пределами действия, развертывающегося в рассказе. Читатель узнает о согласии Нади на брак из ее воспоминаний.

Постепенно проясняются по крайней мере четыре взаимодействовавших причины ее согласия на брак: привлекательная внешность Андрея Андреича («красивый, с вьющимися волосами, похожий на артиста или художника»), его чувство к ней, желание близких Нади и мечты ее самой (еще с 16 лет) о замужестве, боязнь остаться старой девой. Однако постепенно вырисовывается и то, что в выборе именно Андрея Андреича («моего Андрея») личное чувство Нади играло не столь активную и решающую роль. Во второй главе есть достаточно ясный намек на иллюзии Нади: уже дав согласие, она невольно убеждает себя в правильности и самостоятельности выбора, ищет в женихе черты, которые как бы дают основание для этого выбора, для любви к нему. Во время бессонницы ею овладевают мысли о том, «как Андрей Андреич стал ухаживать за ней и сделал ей предложение, как она согласилась и потом мало-помалу оценила этого доброго, умного человека».

На второй стадии (в первых двух главах рассказа) у Нади нарастает неясная для нее самой тревога, желание отодвинуть свадьбу; потеря радости, веселья связывается с беспокойством, ожиданием чего-то тяжелого.

... Постепенно подготавливается перелом: Надя начинает замечать книжность любовных излияний жениха: «О, как я счастлив! Я безумствую от восторга!» Она ощущает архаичность, ненатуральность подобного объяснения в любви. «Ей казалось, что это она уже давно слышала, очень давно, или читала где-то... в романе в старом, оборванном, давно уже заброшенном».

Между второй и третьей главой проходит более месяца и именно в этот пропущенный отрезок времени подготавливался перелом в духовной жизни героини, составивший кульминацию в развитии действия в рассказе. В Петров день, 29 июня, когда жених и невеста осматривают свою будущую квартиру, перелом этот уже осознается самой Надей. Она замечает «невыносимую пошлость» в убранстве квартиры, олицетворяющем идеал мещанского счастья: блестящий пол, ярко-голубая материя на диванах и креслах, золотые рамы картин, мещанское наивное самодовольство в речах жениха (свою праздность он возводит в степень «знамения времени»), в его мечтаниях, рядящихся в модные одежды: «Пойдем вместе в деревню... будем трудиться, наблюдать жизнь... О, как это будет хорошо!»

Если раньше в молчаливости Андрея Андреича Надя склонна была угадывать ум, глубокомыслие, а в его музыкальных занятиях - артистизм, то теперь она замечает и безделье его, и ограниченность, и слепую инфантильную любовь к отцу, хитрому недалекому, корыстолюбивому человеку. «Люблю я своего батьку... Славный старик. Добрый старик», -повторяет он в разных ситуациях. Надя не рыдает, не ломает рук, о матери не упоминает вовсе, но выражает удивление, как могла она ранее жить здесь: «Жениха я презираю, себя презираю, презираю всю эту праздную бессмысленную жизнь...!» И уже не Саша предлагает ей уехать, а сама она говорит ему о своем решении покинуть родной город.

Отношение Нади к Саше тоже динамично. И чтобы понять его финальную стадию (в последних двух главах рассказа), следует напомнить также предшествующие этапы. Как и другие персонажи, Саша появляется перед читателем в Надином восприятии, как бы представлен читателю ею. «Вот кто-то вышел из дома и остановился на крыльце: это Александр Тимофеич, или, попросту, Саша, гость, приехавший из Москвы дней десять назад». Глазами Нади увидены детали его туалета (поношенные парусинковые брюки, стоптанные снизу, неглаженая сорочка), его болезненный вид: худой, бородатый, темный, с большими глазами и длинными худыми пальцами (повторяющаяся и варьирующаяся деталь его портрета: «длинные, тощие пальцы», «очень длинные, исхудалые, точно мертвые пальцы» - становится как бы признаком обреченности Саши). Через сознание Нади даны и некоторые факты его биографии. Неясность для нее (на первых порах) ни самого Саши, ни его судьбы выражена словом «почему-то», констатацией лишь некоторых фактов, без их объяснения, и противоречивым отношением к его внешности и к его духовной жизни. Долгое время его речи кажутся ей смешными, наивными, книжными («как по писаному»), назойливым повторением из года в год одного и того же, шутки - «громоздкими и непременно с расчетом на мораль». Лишь присматриваясь внимательнее к жизни окружающих, она улавливает правду в прямых, честных и искренних его высказываниях, испытает неудовлетворенность своим существованием, тревогу ввиду приближающейся свадьбы. А перевернув по его совету свою жизнь, не слепо повторит его путь. В его аскетическом образе жизни, в невнимании к своему здоровью, к бытовым удобствам, в забвении личного счастья чудится ей нечто дисгармоничное, провинциальное, старомодное.

... Во время последней встречи с Сашей (в шестой главе) Надя испытывает сложное чувство: и безграничную благодарность Саше за помощь в разрыве с буднями, с прошлым, и жалость к нему, постаревшему, замученному, больному, и предчувствие его смерти, и внутреннюю свободу от него. «От Саши, от его слов, от улыбки и от всей его фигуры веяло чем-то «отжитым», старомодным, давно спетым и, быть может, уже ушедшим в могилу».

Сложность, динамика, взаимодействие разных, родственных и антагонистичных явлений раскрывается в «Невесте» на разных уровнях: социальная жизнь, природа, человек и его жизненный путь, столкновения с другими людьми, многоплановость понятий, выраженных в художественном слове. Так, не утрачивая первоначального, конкретно-бытового содержания (чистота -нечистота, отживший - новый и др.), слово обогащается в контексте за счет общественной, нравственной, эстетической окраски и за счет акцентирования антагонистичности понятий: труд - праздность, душевная сытость - беспокойство, косность - движение, зависимость - свобода и др. На столкновении разных смысловых оттенков слов, разных понятийных планов (конкретного и обобщенного) построено нередко в «Невесте» взаимонепонимание людей, стоящих на разных ступенях гражданского развития (Саша называл это «смешением языков»). Так, на первых порах метафорические выражения Саши воспринимаются Надей только в плане общежитейском, т. е. не понимаются ею в главном их содержании. «Жить в такой нечистоте!» - с досадой восклицает Саша. «У мамы нечистота! Бог знает, что вы говорите, Саша, у мамы такая чистота!» - парирует Надя. Слово «учиться» для Саши почти синоним сочетания «познавать жизнь»: «В молодые годы учиться надо, учиться страстно нужно познавать жизнь». Надя же на это отвечает словами в которых понятие «учиться» имеет лишь конкретно-традиционный оттенок: «Я уж [кончила] была в гимназии». В свою очередь когда Надя, томясь без настоящего дела, говорит матери: «Мне кажется, это оттого, что я ничего не делаю» та отвечает, не улавливая подлинного смысла сказанного: «А ты бы рисовала, что ли... Или вышивай». И Наде почему-то стало досадно, и она вдруг заплакала».

Эта двуплановость, метафоричность на уровне слова родственна символическим образам рассказа. Дыхание новой жизни на рубеже двух веков чувствуется в «Невесте» не только в движении времени, в изменениях реальных обстоятельств, в динамике внутреннего мира героини, ее отношений с окружающими, но и в новых принципах художественности: в сочетании конкретно-бытовых картин (настоящего) с неясным в своих очертаниях обобщенно-символическим образом манящего будущего.

И невеста - это не только олицетворение юности, ожидания перемены в личном жизни. В контексте рассказа, в движении его сюжета понятие «Невеста» утрачивает традиционное конкретное содержание (Надя отказала жениху, ожидаемая свадьба не состоялась). Слово «невеста» обрело обобщенно-символическое значение: Надя находится накануне изменения своей и общественной жизни, стоит на пороге «новой, широкой, просторной жизни».

Символическому образу Невесты сопутствует символический же образ обновляющейся весенней природы. Рассказ как бы окольцован майским пейзажем: в майские дни и ночи начинается духовное пробуждение Нади. И возвращение ее в родной город, а затем отъезд навсегда также приходится на май - начало июня. В середине же рассказа смятенному состоянию Нади, жажде расстаться с серым тусклым бытом, ее сомнениям, страху перед неизвестным будущим подстать тусклые дождливые дни, жалобное и угрюмое пение ветра. Есть и еще один смысловой оттенок в функции этого пейзажа. Сырое, холодное лето вызывало стремление занять себя чем-нибудь, работать. К голосу Саши «Надоело без дела болтаться, работать надо» присоединяются голоса Нади и самого автора: «Все в саду глядело неприветливо, уныло, хотелось в самом деле работать».

Весенний пейзаж в рассказе особенно динамичен. От ночного к утреннему времени меняются краски: уплывает белый густой туман, закрывавший сонную цветущую сирень, всходит солнце, озаряя все кругом «весенним светом, точно улыбкой», оживает обласканный сад, и капли росы, как алмазы, сверкают на листьях. Молодостью, здоровьем и свободой веет от этого весеннего утреннего пейзажа. И он, так же как предчувствие перемен в судьбе Нади, сродни ожиданию изменений в общественной жизни.

Даль - еще один содержательный символический образ в «Невесте», противостоящий косному, обжитому «здесь» - обыденности, ограниченности существования: «Хотелось думать, что не здесь, а где-то под небом над деревьями, далеко за городом, в полях и лесах, развернулась теперь своя весенняя жизнь, прекрасная, богатая и святая...». Даль - олицетворение неизвестного, но манящего будущего, дом же бабушки, провинциальный город - «символ обывательской действительности», серости, однообразия праздной, сытой, мертвенной жизни. Емкость этого образа поддерживается повторяющимися конкретными признаками и деталями мещанского существования: жареная индейка, маринованные вишни, мягкая постель (на которой Наде в пору неясной тревоги лежать было «неловко», а перед финальным разрывом - «почему-то было смешно»).

«Оставить город, - разъяснял символическое содержание этого образа Максимилиан Волошин, - значит оставить мысль о себялюбивом существовании, о тунеядстве с жирным чревоугодием, о мелочах жизни и жизни мелочей и пойти на широкую свободную дорогу избранного и любимого труда».

Компактность малой эпической формы достигается и этими емкими метафорическими выражениями, и смысловыми параллелями, ассоциациями: «перевернуть жизнь», расстаться с будничным укладом, идти навстречу борьбе и свободе - приравнено к «уходу в казачество».

Значимы также и конкретные образы, поддерживающие центральные обобщенно-символические образы: звук лопнувшей струны (как в «Вишневом саде») предвещает уход, разрыв; стук сторожа («тик-так»), как в «Дяде Ване», в «Случае из практики», олицетворяет и регламентированную бытовую жизнь, и неумолимое движение времени.

После кульминационных сцен (посещения новой квартиры, ночных объяснений с матерью, с Сашей) Надя постепенно освобождается от страха перед настоящим и неизвестным будущим. Все, что вызывало прежде это чувство, становится для нее тоже олицетворением прошлого, уходящего. Отъезд в пятой главе -зримая черта, отделяющая прошлое, настоящее от неизвестного будущего. Но в душевном состоянии Нади пока совмещаются противоречивые эмоции: радость освобождения, предчувствие счастья и непреодоленная еще до конца привязанность к настоящему. «Она и смеялась, и плакала, и молилась»; «И все ей вдруг припомнилось: и Андрей, и его отец, и новая квартира, и нагая дама с вазой; и все это уже не пугало, не тяготило, а было наивно, мелко и уходило все назад и назад. А когда сели в вагон и поезд тронулся, то все это прошлое, такое большое и серьезное, сжалось в комочек, и разворачивалось громадное, широкое будущее, которое до сих пор было так мало заметно... И радость вдруг перехватила ей дыхание».

В финальной, шестой главе перед окончательным разрывом Нади с отчим домом происходит последнее ее свидание с детством и отрочеством, с прошлым. Прошлое здесь как бы соприкоснулось с будущим, как два конца одной цепи. «И ей казалось, что в городе все давно уже состарилось, отжило, и все только ждет не то конца, не то начала чего-то молодого и свежего». Из реально-бытовых подробностей (низкие потолки, приплюснутые дома, точно пылью покрытые, пустота в комнатах и на улицах, серые заборы) складывается в сознании Нади символический образ дисгармоничного прошлого, наивного и мелкого, «сжавшегося в комочек» и остающегося позади. Ему под стать «совсем старая бабушка», «сильно постаревшая» мать, застывшие в прежнем состоянии Андрей Андреич и его отец.

Полярен образу прошлого масштабный образ будущего (без детализации и нюансов) - символ гармонии, молодости, новизны, радости и свободы. Ему же сродни образ весеннего сада, «залитого солнцем, веселого и шумного», и образ самой Невесты - Надежды, стоящей на пороге новой, широкой, просторной жизни, еще неясной, полной тайн, но во имя которой можно навсегда расстаться с прошлым.

 

2011-01-11 09:00:14 Учебникивернуться к списку

← предыдущая страница    следующая страница →
1234567891011121314151617